(no subject)

Вчера на японском учились считать предметы. Там все оказалось непросто. Не скажешь "два яблока", просто используя слова для "два" и "яблоко", а нужно еще специальное счетное слово добавлять. Примерно как у нас "две булки хлеба", а не "два хлеба". Т.е. поймут, но так неправильно. Так вот, у японцев таких счетных слов куча и куча. Вчера нас научили двум: одно (mаi) считает плоские предметы (бумагу, газеты, одежду, потому что ее можно сложить), другое (hon, bon, pon) - длинные и узкие (сложенные зонтики, бутылки пива, карандаши). Есть еще отдельный набор числительных (hitotsu, futatsu, mittsu etc.), которым считаешь непонятные предметы. Но с ними надо быть осторожным, потому, что попросив hitatsu-no kokakora, а не ippon-no kokakora, рискуешь получить ящик кока-колы вместо одной бутылки.

И википедия, конечно, знает все.

А английская википедия при этом отмечает, что в некотором смысле все существительные в японском - несчетные, как "вода", и надо указывать, чем мы их считаем. Это даже красиво - представьте, что у нас есть море предметов, и мы их оттуда вычерпываем каким-нибудь специфическим сачком. И можно иногда использовать неправильный counter, чтобы получить новый смысл: фраза "я - всего лишь один человек" приобретает совсем другое измерение, если в нее вставить counter для, скажем, маленьких животных.

Про оперу

В мои полтора дня в Риге добрая Таня вместила два похода в оперу, причем на первую мы рванули прямо из аэропорта, с рюкзаками, которые сдали в гардероб.

Первая - ( Cosi fan tutte )

А вторая опера - ( Любовь к трем апельсинам )

(no subject)

И все равно временами, внезапно, эта чудовищная пустота, когда человек, который должен быть вот тут, руку протяни, уже не здесь, и не будет никогда, никогда. Когда я не смотрю в эту черную дыру, умело отвожу от нее глаза, мне все кажется, что это один из тех долгих перерывов, когда мы не писали и не общались - уехал к детям, ушла на базу, что он вернется еще, и тогда я ему расскажу, как скучала, как мне бывало плохо и страшно, что никогда ему больше ничего не расскажу.

Боже, милый, милый, береги всех.

(no subject)

Димка Флаасс был тем человеком, с которым мы - легко и весело - играли в сюжет. И когда радостно узнавали друг друга, и когда, как стакан с кубиками, встряхивали наши жизни, чтобы вместить туда любовь и не поломать ничего, и когда жизнь устаканилась - все ложилось в сюжет. Он приехал в Иркутск прошлым летом, незваный и не попавший в ногу - вся в родственниках и делах - сказал, что приехал, чтобы в его жизни было лето, когда он со мной увиделся, вместо лета, когда мог, но не увиделся. Ему тоже интересно было внезапно замечать все эти узлы в сюжетном макраме, да и самому иногда плести. Вот зачем вместо обстоятельной, толстовской даже концовки "медленно остыли, постепенно перестали быть друг другу нужными, разошлись по своим делам", у нас вышел такой байронический финал?

Это я листала свой журнал, и вдруг поняла, что самая последняя димкина запись в нем - под постом про сашкин страх смерти, где я писала, что каждое изменение - это и смерть, и рождение, а он ответил: "Какая ты счастливая, Светка. Ты сама-то это замечаешь?" Как будто нарочно прописанная последняя страница.