cbeta

Меня попросили написать о нем пост с воспоминаниями. Это была довольно неожиданная просьба - в неожиданное время, от неожиданного человека, и в первую секунду я подумала, что ничего не смогу. Потому что я ж пробовала, когда он ушел, было слишком больно и слишком расплывчато - бессмысленно описывать дюну, разглядывая песок; у нас была огромная жизнь, но вся из мелких, хоть и прекрасных, мелочей. Но начала думать, перечитала свои старые записи, и решила, что напишу.

Я, конечно, самая обычная, нет во мне ничего особенного - просто я была вся его, будто по мерке сделанная, кроме одного - счастливо замужем за другим. А он был словно по мерке сделан для меня, кроме одного - он не был моим Димой. Сначала мы как бы нежно дружили (хотя подводные течения любви все время ощущали) и даже не разговаривали о том, как оно все устроено и что для нас значит. А потом (Димка тогда уже жил в Лондоне) мой Дима куда-то уехал (на Сахалин?), я боялась оставаться одна, и Димка Флаасс пожил у нас неделю. И, видимо, напредставлял себе, как нас сожрет пламя страсти, что оно все вырвется наружу - а меня как заморозило. Я не могу за спиной, я могу только так, чтобы никому (и в первую очередь моей семье) не навредило. Это была тяжелая неделя, Димка вернулся в Лондон, пару дней не появлялся в irc (мы, кстати, почти всю нашу жизнь провели в irc - остались километры логов, но они бессмысленные без сиюминутного контекста). Можно было признать поражение - и разбежаться; а можно принять правила игры - и остаться. И он принял правила игры. Мы с ним через какое-то время разговаривали про эту неделю, он сказал, что был на грани ухода, а потом представил себе улитку: если ее трогать за рожки - она спрячется, а если оставить в покое - вылезет из раковины, расправится и поползет. И что не готов нас терять. И что примет все, что я могу дать, даст мне все, что я могу взять, и будет играть во все игры, в которые я хочу играть. И мы играли, и все наши игры были - про любовь. Математика, книжки, ЖЖ, Хэйян, средневековая философия - все сублимация, все подмена жизни, которой у нас не могло быть, потому что мы это мы, встретились, когда встретились; и все, что можно было сделать - встроить этот воздушный замок из игр в жизнь так, чтобы он никого не раздавил. Sublime sublimation. Трудно вспоминать то, чего не было, потому что оно все неконкретное, эфемерное, из намеков, цитат, долгих разговоров, в которых на самом деле больше всего мотылькового кружения вокруг любви, в которую по-настоящему никогда не окунешься, потому что между нами континент, потому что счастливо замужем, потому что. Тантрический эпизод длиной в 15 лет.

Вот про любовь я помню кучу мелочей - например, в самом начале, когда я еще ничего не подозревала, а его уже накрыло - он приезжал в Вокинг вечерним поездом, сидел напротив нашего дома, а утром уезжал, даже не постучав в дверь. Билеты на поезд сохранил; и уже заметно позже, когда мы начали обо всем разговаривать, как-то привез эти билетики, сложил из них оригамный кубик и сказал - Labours of Love. Как он приезжал в Иркутск - просто так, сел на поезд и приехал, без приглашения, без предупреждения; нас не было дома, он узнал у папы, где наша дача, пришел туда рано утром, а мама думала - вор, и ругала его матом, пока не разглядела. Как я не собиралась ехать в Мадрид, а потом какая-то его смешная фраза перевесила все сомнения (Bobby Shafto's gone to sea). The intensity of our love was so great perhaps precisely because of the lack of physicality; практически все, что мы могли делать - это разговаривать, плести наше кружево, втайне и явно (после какого-то очередного постика в ЖЖ спросил кулуарно - ну ты-то поняла, что это все для тебя и о тебе? Интереснее всего, когда только адресат знает, что он адресат). И бродить. Самый лучший за свете компаньон. У меня стотыщ внутренних картинок. Головокружительный от бессонницы Питер с белыми ночами, Лондон, который мы избродили вдоль и поперек (у нас была боевая гуляльная формация: я иду впереди, он за моим плечом держит меня за руку - левой за левую), жаркий и душный Мадрид с ласточками возле Эскориала (и слово "катальпа", которым меня накрыло года через два после его ухода), квартирка в Академе и смешная Сашкина игрушка - но это все только наше, наши сокровища, в них смысл только тот, что мы вложили в ту самую минуту, в том самом месте.

Я долго и болезненно переживала его уход - по-настоящему меня отпустило только после мемориального концертика в 2015 году (что тоже, наверное, род замещательной деятельности - я вложила в Чайковского всю свою тоску; я плакала каждый раз, когда его обсуждала. И когда концертик наконец состоялся, у меня в душе настал покой). Я забрала себе почти все, что было у нас общим - даже математику, пока она еще у меня была. Я старше его на три года. Я изменилась, уже не та женщина, которую он любил (любил бы он меня сейчас?). Я почти не плакала, пока писала этот текст (но плакала, когда читала старые жжшные записи). Димка иногда появляется, все реже и реже (но появляется - и все так же свежо и больно, когда я вдруг натыкаюсь на что-то неотвоеванное - записки в старых бумагах, например). Хотя один вот раз расскажу. Мы с девочками были в Японии, нам достался прекрасный солнечный день, длинный, полный вишневых лепестков, с вечерной прогулкой вдоль Кама-гавы в вечернем персиковом свете. А когда мы вернулись в гостиницу и включили интернет, узнали, что умер мой папа. Держала себя в руках, дозвонилась до Димы, дозвонилась до мамы, договорились обо всем. Легли спать (и я не плакала и еще не мучилась), а ночью мне впервые за долгое время приснился Димка и сказал - не горюй, не бойся, я тебя люблю. Наверное, там все-таки не чернота, и может быть, ему действительно светят все эти свечки во всех храмах по всему миру, которые я до сих пор ему посылаю.